- Сколько лет я тебя знаю? - сказал Жек. - Двадцать?

- Да, - сказал я, - прилично...

- Иди размазывайся, - сказал Борис, - порядок.

- Не могу привыкнуть, - сказал Жек, - двадцать лет смотрю, всегда смеюсь, как маленький...

- Колдун, - сказал Борис, - вся порода такая.

- Буфет работает? - спросил я.

- Работает. Только нету. Запретили.

- Для меня-то? - сказал я.

- Думаешь, ему выпить хочется? - сказал Жек. - Ничего подобного! Он это для виду. На самом деле ему повидаться хочется. "Знать, забило сердечко тревогу", - и он приложил палец к щеке и подперся, изображая хор Пятницкого.

- Ну, она-то на месте, - сказал Борис, - куда она денется. Поспеешь к своей Сикстинке.

- А вы, ребята, балабоны, - сказал я, - скоморохи вы, чтоб вас черти взяли... Пойду разденусь.

Они остались у репертуарной доски и смотрели мне вслед, и я шел, стуча своими длинными башмаками, и они, вероятно, смеялись мне вдогонку. И я слышал, как Жек крикнул мне не без яда:

- Ромео Джульетыч!

Но все это мне было совершенно безразлично. Главное было позади. Я отработал. Дал, что мог. И не впустую, нет, они смеялись. Если так будет всегда, то жить можно. СтОит.

3

Честно говоря, я немного устал. Просто физически. Наломался очень. Я вошел к себе в гардеробную и на гвоздиках, вбитых в стену, распялил вывернутый наизнанку и совершенно мокрый парик. Я снял с себя ботинки, пиджак, брюки, рубашку и трусы. Вот еще одно преимущество собственной гардеробной. Можно посидеть голяком после работы, а это кое-что да значит.